Игорь Северянин, которому 130 лет
Христос воскресе! Христос воскресе!
Сон смерти – глуше, чем спит скала…
Поют победу в огне экспрессий,
Поют Бессмертья колокола.
Светло целуйте уста друг другу,
Последний нищий – сегодня Крез…
Дорога сердца к святому Югу! –
Христос воскрес! Христос воскрес!
130 лет назад, 16 мая 1887 года, родился поэт Игорь Северянин (Лотарев Игорь Васильевич), написавший эти пасхальные строки, с 1904 по 1913 год, издавший 35 стихотворных книг. Он стал популярным после выхода в свет его знаменитого сборника стихов «Громокипящий кубок». Многие поэтические брошюры приносили автору горечь и скандальную известность, в частности, известный в то время возмущённый отзыв Льва Толстого на одно из его стихотворений в начале 1910 года. На дебютирующего Северянина тогда обратил внимание Константин Фофанов, позже объявленный им своим учителем и предтечей эгофутуризма.
Эгофутуризм, по мнению Северянина, всегда нацелен на самоутверждение личности и поиски новых смелых образных средств речи. Сам поэт изобрел массу поэтических неологизмов: безгрезье, чернобровье, лесофея, ветропросвист. Маяковский признавался, что многому учился у него в области словотворчества.
В стихотворении «Мороженое из сирени!» отражается его оригинальный творческий почерк:
Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.
Сударышни, судари, надо ль? не дорого можно без прений.
Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!
Я сливочного не имею, фисташковое все распродал.
Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?
Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,
На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ!
В дальнейшем Северянин распростился с эгофутуристами и примкнул к кубофутуристам, можно сказать, поменял «шило на мыло». В стихотворении «Эпилог» (1912) он эпатажно восклицал, отрекаясь от «престола» былой славы:
Я, гений Игорь Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утвержден!
От Баязета к Порт-Артуру
Черту упорную провел.
Я покорил литературу!
Взорлил, гремящий, на престол!
Я – год назад – сказал: «Я буду!»
Год отсверкал, и вот – я есть!
Среди друзей я зрил Иуду,
Но не его отверг, а – месть.
…Я выполнил свою задачу,
Литературу покорив.
Бросаю сильным наудачу
Завоевателя порыв.
Но, даровав толпе холопов
Значенье собственного «я»,
От пыли отряхаю обувь,
И вновь в простор – стезя моя.
Схожу насмешливо с престола
И, ныне светлый пилигрим,
Иду в застенчивые долы,
Презрев ошеломленный Рим.
Я изнемог от льстивой свиты,
И по природе я взалкал.
Мечты с цветами перевиты,
Росой накаплен мой бокал.
Мой мозг прояснили дурманы,
Душа влечется в примитив.
Я вижу росные туманы!
Я слышу липовый мотив!
Не ученик и не учитель,
Великих друг, ничтожных брат,
Иду туда, где вдохновитель
Моих исканий – говор хат.
До долгой встречи! В беззаконце
Веротерпимость хороша.
В ненастный день взойдет, как солнце,
Моя вселенская душа!
Невозможно пройти мимо его последнего сборника «Медальоны» (1934), где он иронично представляет поэтические иконы своих коллег по перу. Насколько эти реминисценции и аллюзии выполнены мастерски, можно судить по сонетным портретам Есенина и Блока, которые представлены ниже.
Он в жизнь вбегал рязанским простаком,
Голубоглазым, кудреватым, русым,
С задорным носом и весёлым вкусом,
К усладам жизни солнышком влеком.
Но вскоре бунт швырнул свой грязный ком
В сиянье глаз. Отравленный укусом
Змей мятежа, злословил над Иисусом,
Сдружиться постарался с кабаком…
В кругу разбойников и проституток,
Томясь от богохульных прибауток,
Он понял, что кабак ему поган…
И Богу вновь раскрыл, раскаясь, сени
Неистовой души своей Есенин,
Благочестивый русский хулиган…
Красив, как Демон Врубеля для женщин,
Он лебедем казался, чьё перо
Белей, чем облако и серебро,
Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем.
У рая слышен лёгкий хруст шагов:
Подходит Блок. С ним – от его стихов
Лучащаяся – странничья котомка…
Творчество Северянина повлияло на Георгия Иванова, Вадима Шершеневича и Рюрика Ивнева.
Игоря Северянина причисляли к «буржуазным» поэтам, о чем свидетельствовал Маяковский в популярном стихотворении:
Ешь ананасы, рябчиков жуй,
День твой последний приходит, буржуй!
Кстати, один из поэтических сборников Северянина назывался «Ананасы в шампанском».
Однако в 1918 на вечере в Политехническом музее в Москве Игорь Северянин был назван «королем поэтов», победив Маяковского.
Впрочем, об этом хорошо и метко сказано в рефлексивном стихотворении Евгения Евтушенко:
Когда идет поэтов собирание –
тех, кто забыт и кто полузабыт,
нельзя нам забывать про Северянина.
Он был поэт-грезэр на поле битв.
Он выпил агромадную поллитриху
и закусил гигантским огурцом.
Наивно он влипал порой в политику,
но никогда не стал он подлецом.
Была в нем пошлость, но и сила нянина
светилась в нем до самого конца
и сделала поэтом Северянина –
Оскар Уайльда из Череповца.
Многие его стихи были положены на музыку и исполнялись А. Вертинским. В 1918 году, после революции Игорь Северянин поселился в Эстонии, где жил в уединении в рыбачьем поселке Тойла. В 1921 году он женился на эстонской поэтессе Фелиссе Круут.
На берегу Финского залива он сочинил немало дивных лирических произведений. Ему удалось издать несколько поэтических книг, в числе которых «Падучая стремнина. Роман в стихах» (1922), «Соловей» (1923). В стихотворении «Классические розы» (1925) Северянин пророчески предсказал:
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!
Умер Игорь Северянин в Таллинне 20 декабря 1941 от инфаркта.
Погребение совершалось не совсем так, как он предсказал в стихотворении «Мои похороны». Но поэзия его до сих пор прописана в сердцах любителей эпатажной литературы.
Меня положат в гроб фарфоровый
На ткань снежинок яблоновых,
И похоронят (. как Суворова. )
Меня, новейшего из новых.
Не повезут поэта лошади –
Век даст мотор для катафалка.
На гроб букеты вы положите:
Мимоза, лилия, фиалка.
Под искры музыки оркестровой,
Под вздох изнеженной малины –
Она, кого я так приветствовал,
Протрелит полонез Филины.
Всем будет весело и солнечно,
Осветит лица милосердье.
И светозарно, ореолочно
Согреет всех мое бессмертье!
Поэты о Есенине
Поэты о Есенине сказали своё слово.
Друзья и недруги по-разному при том.
И через много лет неравнодушны снова.
Читаем, вспоминаем часто мы о нём.
Теперь история расставила всё как должно.
«Большое видится на расстояньи. »
Великому поэту души отдаём с признаньем.
И тайны гибели его разгадка нам важна.**
9 марта 1915
Днём у меня рязанский парень со стихами.
Дорогой Михаил Павлович! [ Мурашев ]
Направляю к Вам талантливого, крестьянского поэта
самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет
ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймёте его.
Ваш А. Блок.
Р.S. Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними
к Сергею Митрофановичу. Посмотрите и сделайте всё,
что возможно.
Из дневников, записных книжек и писем
Поэт-юноша. Вошёл в русскую литературу как равный великим художникам слова.
Лучшие соки отдала Рязанская земля, чтобы родить певущий лик Есенина.
Огненная рука революции сплела ему венок славы, как своему певцу.
Слава русскому народу, душа которого не перестаёт источать чудеса даже
средь великих бедствий, праведных ран и потерь!
О Сергее Есенине, 1919
Супруги мы. В живых веках
Заколосится наше семя,
И вспомнит нас младое племя
На песнотворческих пирах.
«В степи чумацкая зола. «, 1920
Нам не надо памяти тревожить,
Чтобы вспомнить о тебе сейчас.
Образ твой и в суете дорожной
И в тиши не покидает нас.
Так просто можно жизнь покинуть эту,
Бездумно и безбольно догореть.
Но не дано Российскому поэту
Такою светлой смертью умереть.
Всего верней свинец душе крылатой
Небесные откроет рубежи,
Иль хриплый ужас лапою косматой
Из сердца, как из губки, выжмет жизнь.
Памяти Сергея Есенина, 1925
Он в жизнь вбегал рязанским простаком,
Голубоглазым, кудреватым, русым,
С задорным носом и весёлым вкусом,
К усладам жизни солнышком влеком.
Но вскоре бунт швырнул свой грязный ком
В сиянье глаз. Отравленный укусом
Змей мятежа, злословил над Исусом,
Сдружиться постарался с кабаком.
В кругу разбойников и проституток,
Томясь от богохульных прибауток,
Он понял, что кабак ему поган.
И богу вновь раскрыл, раскаясь, сени
Неистовой души своей Есенин,
Благочестивый русский хулиган.
Есенин, 1925
Не раз судьбу пытали мы вопросом:
Тебе ли,
Мне,
На плачущих руках,
Прославленный любимый прах
Нести придётся до погоста.
И. вдаль отодвигая сроки,
Казалось:
В увяданье, на покой
Когда-нибудь мы с сердцем лёгким
Уйдём с тобой.
.
Сергун чудесный! клён мой златолистый!
Там червь,
Там гибель,
Тленье там.
Как мог проверить ты корыстным
Её речам.
Наш краток путь под ветром синевы.
Зачем же делать жизнь ещё короче?
А кто хотел
У дома Отчего
Лист уронить отцветшей головы?
.
Что мать? что милая? что друг?
(Мне совестно ревмя реветь в стихах)
России плачущие руки
Несут прославленный твой прах.
Сергею Есенину, 30 декабря 1925
Заря над опальной столицей
Глядела спросонок так зло.
Прохожих зелёные лица
На миг отражало стекло.
И только что сумерки стёрло,
Вскочив на придвинутый стул,
Своё соловьиное горло
Холодноё петлёй затянул.
.
Уж лучше б ты канул безвестней
В покрытую плесенью тишь!
Зачем алкоголем и песней
Глухие сердца бередишь?
.
Ты слыл негодяем и вором,
Лжецом и растратчиком слов,
Чтоб плакать над их же позором
В разбойном просторе стихов.
Когда умирает поэт, 1925
. Это всё-таки, пожалуй глупо
И досадно выше всяких мер,
Что тебя, Есенин, сняли трупом
С потолка в отеле «Англетер».
Мы прощали и дебош и пьянство,
Сердца звон в твоих стихах любя,
Но такого злого хулиганства
Мы не ждали даже от тебя.
Только кто-то больше всех обижен
На тебя за то, что ты, поэт,
От своих родимых нив и хижин
В кабаки унёс свой свет.
Для деревни новой, для гулянки
Ты, как видно, без вести пропал.
И грустят, грустят лады тальянки
О словах, которых ты не дал.
Сергей Есенин, 1925
. И не жалость — мало жил,
И не горечь — мало дал, —
Много жил — кто в наши жил
Дни, всё дал — кто песню дал.
Январь 1926
Вы ушли,
как говорится,
в мир иной.
Пустота.
Летите,
в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
это
не насмешка.
В горле
горе комом —
не смешок.
Вижу —
взрезанной рукой помешкав,
собственных
костей
качаете мешок.
— Прекратите!
Бросьте!
Вы в своем уме ли?
Дать,
чтоб щеки
заливал
смертельный мел?!
Вы ж
такое
загибать умели,
что другой
на свете
не умел.
.
Эх,
поговорить бы иначе
с этим самым
с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
гремящим скандалистом:
— Не позволю
мямлить стих
и мять!—
Оглушить бы
их
трехпалым свистом
в бабушку
и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
бездарнейшая погань,
раздувая
темь
пиджачных парусов,
чтобы
врассыпную
разбежался Коган,
встреченных
увеча
пиками усов.
Дрянь
пока что
мало поредела.
Дела много —
только поспевать.
Надо
жизнь
сначала переделать,
переделав —
можно воспевать.
Это время —
трудновато для пера,
но скажите,
вы,
калеки и калекши,
где,
когда,
какой великий выбирал
путь,
чтобы протоптанней
и легше?
Слово —
полководец
человечьей силы.
Марш!
Чтоб время
сзади
ядрами рвалось.
К старым дням
чтоб ветром
относило
только
путаницу волос.
Для веселия
планета наша
мало оборудована.
Надо
вырвать
радость
у грядущих дней.
В этой жизни
помереть
не трудно.
Сделать жизнь
значительно трудней.
Сергею Есенину, 1926
Я не слыхал роднее клича
С детских лет, когда вдали
По заре степной, курлыча,
Пролетали журавли.
Этот клич такой желанный,
Он сводил меня с ума.
И, заслышав зов гортанный,
Верил крепко: в наши страны
Не воротится зима.
Вот вчера, в час вешней лени,
Вдруг на небе как штрихи.
И от них такое пенье,
Будто вновь Сергей Есенин
Мне читал свои стихи.
Журавли, 1926
День сегодня был короткий,
Тучи в сумерки уплыли,
Солнце тихою походкой
Подошло к своей могиле.
Вот, неслышно вырастая
Перед жадными глазами,
Ночь большая, ночь густая
Приближается к Рязани.
И, согнувшись в ожиданье
Чьей-то помощи напрасной,
От начала мирозданья
До сих пор висит, несчастный.
Далеко в пространствах поздних
Этой ночью вспомнят снова
Атлантические звезды
Иностранца молодого.
Ах, недаром, не напрасно
Звездам сверху показалось,
Что еще тогда ужасно
Голова на нем качалась.
Ночь пойдет обходом зорким,
Все окинет черным взглядом,
Обернется над Нью-Йорком
И заснет над Ленинградом.
Город, шумно встретив отдых,
Веселился в час прощальный.
На пиру среди веселых
Есть всегда один печальный.
И когда родное тело
Приняла земля сырая,
Над пивной не потускнела
Краска желто-голубая.
Но родную душу эту
Вспомнят нежными словами
Там, где новые поэты
Зашумели головами.
Есенину, 1926
Ты был мне сыном. Нет, не другом.
И ты покинул отчий дом,
Чтоб кончить жизнь пустым испугом
Перед весенним в реках льдом.
Ты лебедем из грязи к славе
Рванулся дерзко. И повис.
Ты нывсегда мой дом оставил,
И в нём другие родились.
Река несла под крутизною
Испуганный ребячий труп.
Ладонь обуглилась от зноя,
Сломались брови на ветру.
Сергею Есенину, 1927
На любви к Есенину сходятся. два полюса искаженного и раздробленного революцией русского сознания, между которыми, казалось бы, нет ничего общего. Мёртвому Есенину удалось то, что не удалось за тридцать два года большевизма никому из живых. Из могилы он объединяет русских людей звуками русской песни.
!949
Значение Есенина именно в том, что он оказался как раз на уровне сознания русского народа «страшных лет России», совпал с ним до конца, стал синонимом и её падения, и её стремления возродиться. В этом «пушкинская» незаменимость Есенина, превращающая и его грешную жизнь, и несовершенные стихи в источник света и добра. И поэтому о Есенине, не преувеличивая, можно сказать, что он наследник Пушкина наших дней.
Есенин, февраль 1950 г.
Слухи были глупы и резки:
Кто такой, мол, Есенин Серега,
Сам суди: удавился с тоски
Потому, что он пьянствовал много.
Да, недолго глядел он на Русь
Голубыми глазами поэта.
Но была ли кабацкая грусть?
Грусть, конечно, была. Да не эта!
Версты все потрясенной земли,
Все земные святыни и узы
Словно б нервной системой вошли
В своенравность есенинской музы!
Это муза не прошлого дня.
С ней люблю, негодую и плачу.
Много значит она для меня,
Если сам я хоть что-нибудь значу.
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН, 1962
Поднебесье, тихие веси,
Сень березы
И синь рассвет.
Что-то есть в нём и от весеннеё
Грусти, юности чистоты.
Только скажут:
Сергей Есенин —
Всей России встают черты:
.
И весенних осин сережки,
И рязанского неба ширь,
И просёлочные дорожки,
И приокские камыши.
.
Словно болью шло, замирая,
Будто било в колокола, —
Русь, Россия — не надо рая,
Только ты бы одна жила.
. Если б чёрное знать предвестье
И от гибели остеречь.
Только руки в широком жесте
Выше плеч летят,
Выше плеч.
Над Россией летят.
Есенин!
Осень, есень, осенний цвет.
Всё равно — это цвет весенний,
Сень березы
И синь рассвет.
Сергей Есенин, 1965
Евгений Евтушенко (р. 1932)
Поэты русские,
друг друга мы браним —
Парнас российский дрязгами засеян.
но все мы чем-то связаны одним:
любой из нас хоть чуточку Есенин.
И я — Есенин,
но совсем иной.
В колхозе от рожденья конь мой розовый.
Я, как Россия, более суров,
и, как Россия, менее березовый.
Есенин, милый,
изменилась Русь!
но сетовать, по-моему, напрасно,
и говорить, что к лучшему,—
боюсь,
ну а сказать, что к худшему,—
опасно.
Какие стройки,
спутники в стране!
Но потеряли мы
в пути неровном
и двадцать миллионов на войне,
и миллионы —
на войне с народом.
.
Никто, как русскиe,
так не спасал других,
никто, как русскиe,
так сам себя не губит.
Но наш корабль плывет.
Когда мелка вода,
мы посуху вперед Россию тащим.
Что сволочей хватает,
не беда.
Нет гениев —
вот это очень тяжко.
И жалко то, что нет еще тебя
И твоего соперника — горлана.
Я вам двоим, конечно, не судья,
но все-таки ушли вы слишком рано.
.
Но — надо жить.
Ни водка,
ни петля,
ни женщины —
все это не спасенье.
Спасенье ты,
российская земля,
спасенье —
твоя искренность, Есенин.
И русская поэзия идет
вперед сквозь подозренья и нападки
и хваткою есенинской кладет
Европу,
как Поддубный,
на лопатки.
Памяти Есенина, 1965
Слава гению час незакатный пробила,
Он достоинеё, полевой соловей.
Дорога бесконечно нам эта могила,
Я стою на коленях и плачу над ней!
Памяти Есенина, 1965
Проглядев Есенина, упустивши Пушкина,
думаю, что люди создать должны
«Общество охраны памятников будущего»
параллельно с Обществом старины.
1980
***
. Над Вами Есенин в рамке.
Он читчик был Образцовой! *
Стол Ваш выложен гранками,
словно печь изразцовая.
.
Подписка, 1982
* Первая образцовая типография в Москве.
Андрей Дементьев (р. 1928)
Мне приснился сон о Есенине,
Ведь родился он в ночь осеннюю.
Догорает лес, золотит закат,
Как листки стихов.
У Есенина день рождения.
В звонком золоте даль осенняя,
Словно музыка вдохновения
Над землёй шумит листва.
Выходила мать за околицу,
Сердцем верила, он торопится.
Рядом с неюждал золотистый клён,
Как похож листвой на Серёжу он.
Вновь звучат стихи синей полночью,
Всё хорошее с ними вспомнится.
По-есенински я хочу любить,
Чтобы с песнею всюду рядом быть.
Осень празднует день рождения
Гроздья красные, даль осенняя
У Есенина день рождения
День рождения любви.
* Произведения (в большинстве), включённые в данную подборку взяты их книги
«О ЕСЕНИНЕ Стихи и проза писателей современников поэта»
(включают и воспоминания о нём), Москва, Издательство «Правда», 1990
Он в жизнь вбегал рязанским простаком
Прекрасно и благородно в Есенине то, что он был бесконечно правдив в своем творчестве и перед своей совестью, что во всем доходил до конца, что не побоялся сознать ошибки, приняв на себя и то, на что соблазняли его другие, — и за все захотел расплатиться ценой страшной.
Стихи Есенина, как всякие стихи, состоят из разных «пэонов, пиррихиев, анакруз»… Конечно, и их можно под этим углом взвесить и разобрать. Но это вообще скучное занятие, особенно скучное, когда в ваших руках книжка Есенина. Химический состав весеннего воздуха можно тоже исследовать и определить, но… насколько естественней просто вдохнуть его полной грудью…
…если в двадцать первом веке у нас в России сохранится такая же глубокая любовь к поэзии Есенина, какая была в двадцатом веке, то это будет явным знаком того, что Россия не умерла.
«У меня отец — крестьянин, ну а я — крестьянский сын»
«Родился в 1895 году 21 сентября в семье крестьянина», — писал Есенин в своих анкетах и автобиографиях. Ату его! Ату! Врет! Врет! Врет! — кричат некоторые наши уважаемые литературоведы. Какой он, к черту, крестьянский сын, если отец его с 12 лет жил в Москве, бывая в деревне только наездами. (Конечно, таких выражений наши «веды» себе не позволяют, они изъясняются «научно» — «слагает миф о себе».)
Александр Никитич Есенин никогда не переставал быть крестьянином, как не перестает быть крестьянином тот, кто занимается отхожим промыслом. Он всегда был связан с селом самыми тесными узами: там жила его жена, там росли все его дети, там оставались его родители. Деревенские заботы всегда были его заботами. Психология всегда оставалась крестьянской. В 1918 г. он вернулся в деревню и прожил там до самой своей смерти в 1931 г. Но главное же даже не в этом: сословная принадлежность, так же, как и национальность, в значительной степени вопрос самоидентификации. Сергей Александрович Есенин, родившийся и выросший (до 17 лет) в сельской местности, считал себя крестьянским сыном. И никто не вправе ему в этом отказать.
Он жил и воспитывался в основном в доме деда по матери, Федора Андреевича Титова, в селе Константинове. Детство будущего «российского пиита» было типичным детством крестьянского мальчика, описанного еще Пушкиным и Некрасовым. Правда, тяжелого крестьянского труда он не знал — не было особой надобности, да и дед, и бабка, и три его дяди — сыновья Федора Андреевича — каждый по-своему, но все очень любили Сережу. «Зимой […] катались с гор, пока не окоченеем, и под носом не образуются сосульки». Летом — река (Сережа плавал отлично, один из дядьев обучил его варварским, но очень действенным способом — просто бросил трехлетнего малыша в Оку), ловля раков, рыбы, «…играли в пряталки, скакали на палочках-лошадях (впрочем, у любимца семьи Сережи был и «настоящий» деревянный конь — дорогая по тем временам игрушка. — Л. П.), лазали по деревьям, разоряя птичьи гнезда […] целыми днями бродили по холмам, оврагам и косорогам, захватив с собой по краюхе хлеба и по головке лука с солью. Особенно увлекались мы хождением в луга за клубникой, купырями[1] и скородой[2], которые в изобилии росли в константиновских лугах. Шарили и шныряли по кустам в поисках утиных яиц, причем строго соблюдали существовавший порядок — насиженных не брать», — вспоминает друг детства Есенина Мамонов.
А вот отрывок из воспоминаний сестры Есенина Екатерины: «… настала сенокосная пора. Это самая горячая и самая веселая работа. Первыми на сенокос отправляются мужики, переводятся лошади, запряженные в телеги. На телегах прокосные домики — шалаши […] В течение всего сенокоса мужики и мальчишки живут в лугах в этих шалашах и домой не приезжают. […] Самое веселое — это послеобеденное время. Шутки, смех, песни, пляски, купание молодых. […] Ни на какой другой работе не проводится короткий отдых так весело, как на сенокосе, и усталь нигде не проходит так быстро».
Соревнование на лучшего косца, если бы таковое состоялось, Есенин вряд ли бы выиграл Но поэзию деревенского труда — сполна — впитал в себя с детства и пронес через всю жизнь.
«Приятственны наши места», — скажет поэт в «Анне Снегиной». «Приятственны» — Есенин всегда выбирал эпитеты неброские. Но берега Оки, особенно близ Рязани, поистине сказочны, в средней России, пожалуй, ничто не может сравниться с ними по — завораживающей — красоте. И после того как Есенин побывает в Европе, Америке, на Кавказе, они не утратят свою колдовскую власть над ним.
Быт в доме деда, да и во всем Константинове был буквально пронизан религией и пропитан фольклором. По воспоминаниям современников, у Титова «десять икон были в два ряда во весь угол […] Молились каждый раз перед тем, как сесть за стол».
«Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по селам, пели духовные стихи о прекрасном Лазаре, о Миколе и о Женихе, светлом госте из града неведомого» — это уже вспоминает сам Есенин. И в той же автобиографии, написанной за полтора года до смерти: «Первые мои воспоминания относятся к тому времени, когда мне было три — четыре года. Помню: лес, большая канавистая дорога. Бабушка идет в Радовецкий монастырь, который от нас верстах в 40. Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка все приговаривает: «Иди, иди, ягодка, Бог счастье даст».
Вся жизнь села, как вспоминает A.A. Есенина — младшая сестра поэта, была связана с церковью, стоящей в центре деревни, с колокольным звоном. «Зимой, в сильную метель, когда невозможно выйти из дома, раздаются редкие удары большого колокола. Сильные порывы ветра разрывают и разбрасывают его мощные звуки. Они становятся дрожащими и тревожными, от них на душе тяжело и грустно. И невольно думаешь о путниках, застигнутых этой непогодой в поле или в лугах и сбившихся с дороги. Это им, оказавшимся в беде, посылает свою помощь этот мощный колокол. […]. В воскресные и праздничные дни этим колоколом сзывали народ к обедне и всенощной».
Жителям села Константинова повезло со священником. Отец Иоанн (Смирнов) был человек довольно образованный, много читал, имел свое собрание книг, из года в год выписывал «Ниву» с литературными приложениями и газету «Русское слово», а главное — подлинный христианин. «На престольную Казанскую в его доме собирались человек двести. В другой раз приведет к себе калек и нищих и скажет дочери Капе или еще кому из домашних: «Это братья наши, призрите их, накормите их. Есть что в доме, нет — этого он не спрашивал. […] Открыто, нараспашку жил, без лукавства… Бывало ходил по избам по праздникам: отслужит молебн, а в доме ничего нет, хозяевам неловко… А он только рукой махнет: «A-а, опосля отдашь…»(из воспоминаний, собранных А. Панфиловым). В доме о. Иоанна Сергей познакомился с учительницей В. Сардановской и ее дочерьми — Серафимой и Анной. Анна станет первым — еще детским — увлечением Есенина.
Однажды Анна и Сергей, держа друг друга за руки, прибежали в дом священника и попросили бывшую там монашенку разнять их. «Мы любим друг друга и в будущем даем слово жениться. Разними нас, пусть, кто первым изменит и женится или выйдет замуж, того второй будет бить хворостиной». (Первым нарушит обещание, конечно же, Есенин, но бит хворостиной не будет.)
