Монашество и жизнь в миру – единый путь
Мы привыкли проводить четкую разделительную черту между монашеством и семейной жизнью, но принципиальной разницы между ними нет просто потому, что это один и тот же путь – путь к Богу.
Сегодня часто говорят, что нынешнее христианство сильно отличается от христианства прошлого, ибо мир коренным образом изменился и современная цивилизация накладывает мощный отпечаток на бытие Церкви. Поэтому условия спасения сейчас для нас несколько другие, чем те, которые предлагали и предлагают святые отцы. На мой взгляд, подобное суждение глубоко ошибочно, ибо мир изменяется лишь во внешних и, надо сказать, несущественных своих формах, как это ни парадоксально звучит, поскольку суть человеческой жизни после грехопадения остается прежней.
Христианство прежних веков и нынешнего времени нисколько не отличаются
Христианство прежних веков и нынешнего времени нисколько не отличаются. Задачи христиан в деле спасения остаются теми же: исполнять заповеди Господни, молиться, поститься, участвовать в богослужении, делать добрые дела. Все это ведет к стяжанию духа мирного, о котором в свое время говорил преподобный старец Серафим. Не изменилось за историю христианства и главное – стараться избегать двух главных грехов: осуждения («Не судите, да не судимы будете», Мф. 7:1 ) и неблагодарности («Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе», 1Фес. 5:16–18 ). Если есть в твоем сердце благодарение, если ты никого не осуждаешь, то «дух мирен» потихонечку приходит в твою душу.
Мы постоянно должны воспитывать в себе благожелательность
В чем должна проявляться такая любовь? В нашем отношении к тем, кто рядом с нами. Мы постоянно должны воспитывать в себе благожелательность. Мы должны стараться быть примером любящего человека. Мы должны ко всем относиться при этом мирно, уметь отличать догматическую истину, истину Православия от человеческих отношений.
Посмотрите, православным христианам приходится общаться с разными людьми, разного вероисповедания. Вот у меня был сосед-мусульманин – Ахмед. Мы с ним всегда хорошо общались, можно даже сказать, дружили. Я всегда относился к нему с любовью. Также у меня было много знакомых иудеев, я и их любил, но это не значит, что я исполнял закон Моисеев. Еще пример: в моем доме живет раввин, но я к нему отношусь с любовью. У нас никогда с ним не было никаких диспутов, мы всегда просто и по-человечески искренно относились друг к другу.
Господь говорит, что надо возлюбить не только ближнего, как самого себя ( Мф. 22:39 ), но и врагов ( Мф. 5:43–45 ), а здесь перед нами не враги. Поэтому я и всех своих студентов учу: давайте, как говорится, разделять, одно дело – наша любовь, которая должна проявляться во всем нашем существе. И совсем другое – наши убеждения в вере, которые должны оставаться нашими убеждениями, которые мы должны хранить независимо от добрых и хороших отношений к людям другой веры или национальности.
Научиться такому дружелюбному, мирному и полюбовному отношению к людям мы можем на примерах, впитывая мудрость святых отцов и подвижников Церкви. Есть прекрасная духовная литература, например, «Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов» или «Древний Патерик», где показывается, что смирение, смиренномудрие, доброе отношение, «дух мирен», о котором мы говорили, – вот то, чему мы обязаны учиться. В монашеской письменности это очень четко проявляется. Монашеская письменность, я бы так сказал, – это сосредоточие всего нашего духовного опыта. Этот опыт мы приобретаем, в первую очередь, личным путем, но поучиться опыту святых отцов нам просто необходимо, чтобы в спешке и горячности не оступиться.
Монашеская письменность – это сосредоточие всего нашего духовного опыта
При этом, конечно, чтение монашеской литературы не означает, что все мы должны становиться монахами. Часто можно слышать, что есть два пути: монашеская жизнь и жизнь семейная. Однако своим семинаристам я обычно говорю: у нас порой не понимают, кто такой монах. Монах – это не столько «один», «одинокий», сколько «единый». Значит это, что он в идеале един с самим собой и с Богом. Но единство с Богом – это идеал не только монашеской, а и вообще всякой христианской жизни. И я бы даже сказал так: монашество и семейная жизнь – это не два разных пути, а две разные обочины одной и той же дороги. Что очень важно, и та и другая стезя ведет к единой цели. А опыт достижения этой цели как раз и сосредоточен в основном в монашеских книгах.
Конечно, нужно признать, что монашеская стезя более короткая. Мирская стезя, которой я, например, проходил и прохожу до сих пор, связана со многими житейскими попечениями. Хочешь не хочешь, но ты должен многое делать. Если ты человек семейный – у тебя жена, дети, – ты должен о них заботиться, и тут могут быть всякие трудности и даже неприятности. Особенно важно для людей семейных понять и всегда помнить, что чадородие является великим подвигом и необходимым условием для спасения. У монаха – свои заботы и свои огорчения. Как-то я у одного спросил: «Ну что, отец, молишься?» А он мне в ответ: «Да какой там молюсь! У меня так желудок болит, что ничего на сердце нет (имеется в виду молитва)». Болезни – это тоже монашеское делание.
Однако в мирской жизни всякого рода попечения преизобилуют и непрестанно отвлекают от Бога. Встать на утреннюю, вечернюю молитву, в храме побывать, помолиться, приобщиться, причастившись, Богу иногда очень тяжело. Наши попечения нас раздергивают, отвлекают и не дают сосредоточиться. Отцы это явление называли «περισπασμός», то есть собственно «развлечение» и «отвлечение».
Некоторые говорят сейчас часто о том, что надо «развлечься» и «отвлечься». На самом же деле нужно, наоборот, соединиться с самим собой. Монах почему «единый»? Потому что он молится умом и сердцем, сосредотачивается на том, что он – образ Божий. Мы очень много усилий тратим на то, чтобы в мирской жизни этот образ в себе восстановить, но постоянно отвлекаемся от этой главной своей цели. Например, надо идти в магазин: что-то купить жене, допустим, платье или сапоги – старые совсем уже пришли в негодность. Бывает, стоишь на молитве, а в голове у тебя все эти попечения, весь этот мелочный «мусор», и все это мешает тебе. А у монаха – в тех совершенных примерах, которые нам являют святые монахи, такие, как преподобные Пимен Великий, Арсений Великий и другие, – таких попечений не было.
Но сонм святых огромен. В нем не только те святые, которые прославились совершением монашеских подвигов, но много и тех, кто жил в миру, людей семейных, воспитывавших детей и т.д. Но эти люди, посвящая свою жизнь родным и близким, удостоились духовной высоты, например, как святой апостол Петр. Святая Мелания Старшая сначала жила мирской жизнью, а после того, как осталась одна с единственным выжившим ребенком, отдала его на попечение Божие и избрала монашеский путь. Она в своей жизни сочетала два пути, пережив трагедию (гибель ближайших родственников), приняла монашество. Святые Петр и Феврония сначала тоже прожили в браке, а потом приняли постриг.
Более того, нам известны примеры святости и высоты духовной жизни, явленной мирянами, на которых Сам Бог указал для того, чтобы их совершенному житию подражали монахи. С таким случаем мы встречаемся в житии преподобного Макария Египетского.
Думается, настоящая православная мирская жизнь рано или поздно должна приводить к монашеству. Дело даже не в формальном постриге. Мы привыкли проводить четкую разделительную черту между монашеством и семейной жизнью, но, как я уже говорил, принципиальной разницы между ними нет просто потому, что это один и тот же путь – путь к Богу. Главное, что все должны быть едины. И в Церкви мы именно едины. Мы, по словам апостола Павла, составляем одно тело ( 1Кор. 12:13 ). Нужно понимать, что каждый из нас в Теле Христовом выполняет свое назначение, только бы это было ради Бога, во славу Божию и, конечно, ради ближнего.
В этом-то есть неизменная в веках истина христианства.
«Любовь к человечеству – словесный блуд. Любовь к человеку конкретному, на нашем жизненном пути Богом данному, – дело практическое, требующее труда, усилия, борьбы с собой, своей леностью» (архимандрит Иоанн (Крестьянкин).
Монах в миру?
Кто такие монахи в миру? Только ли в советское время появилось монашество вне монастырей? Рассказывает заведующий кафедрой истории Церкви исторического факультета МГУ, доктор экономических наук, директор Департамента макроэкономического анализа и методологического обеспечения деятельности Счетной палаты РФ игумен Филипп (Симонов).
Не исключительное явление
Я бы не стал утверждать, что монашество в миру – изобретение советского периода. Всегда были монахи, которые по каким-то причинам забирались из монастыря либо уходили оттуда. Кстати, монах имеет право уйти из монастыря без канонических прещений: аще еретик есть игумен, аще есть ход женам и аще учатся мирстии дети.
Вот почему я всегда выступаю против воскресных школ при монастырях. В них учатся мирстии дети, и это канонический повод для того, чтобы монах оставил монастырь без канонического прещения. Нельзя в монастыре устраивать школу для детей.
И все же существование монаха вне монастырских стен — не всегда исключительное явление. В советское время позакрывали монастыри, а дух монашеский оставался, и находились архиереи, которые шли навстречу этому духу и совершали тайные постриги.
Многие выдающиеся люди монашествовали в миру, и только после их смерти, во время похорон, открывалось, что они были в мантии или в великой схиме. Наверное, это будет продолжаться, потому что есть два способа монашеского жития: келлиотский и общежительный.
Общежитие или затвор?
Монашеская жизнь – путь не принуждения, а освобождения. Если я в монастыре начну кого-то к чему-то принуждать, никакого отличия от мира не получится. Наоборот, я должен человека освободить от приверженности мирскому, от рабства своему телу, от умственной суеты, научить его владеть своими мыслями. То есть монашеская жизнь мыслится, как полное освобождение человека от рабства «привременным вещам», и вдруг я начну ему навязывать то, что он не сможет вынести.
Ведь и Писание нам говорит, что монашеский путь — не для всех, а только для тех, кто может вместить. Кто-то может вместить общее житие, а кто-то нет. И для тех, кто не может, естествен, наверное, путь затвора в келье. А где келья, совершено неважно. Она может быть среди глухого леса, но сейчас, на мой взгляд, городские условия глуше самой глухой лесной чащи, потому что в чаще ты видишь красоту творения, а здесь, в городских стенах, ты не видишь ничего, кроме окружающей тебя пустоты.
В общем житии тот же самый человек будет отвлекаться, развлекаться, делать что-то неподобающее, например, гневаться, и не совершит тот путь, который ему предназначен. Поэтому есть рекомендации собирать монахов и устраивать общее житие, но нигде не сказано, что по-другому нельзя.
Шестой Вселенский Собор занимался этой проблемой, потому что слишком много тогда развелось монахов-шатунов, которые приходили в города, устраивали там бунты, шумели, баламутили народ, и надо было с ними что-то делать. Их ввели в епархиальное подчинение и рекомендовали собирать в отдельном месте, чтобы там образовывалось общее житие. Чтобы они понимали, что они отдалены от мира. Монах ведь, если он не в священном сане, — просто мирянин, специфическим образом отдалившийся от мира.
Кстати, женщине, если она не исполняющая обязанности игумения, абсолютно все равно где пребывать: пахать поле с сестрами или сидеть дома, затворяясь. Все равно – она всегда будет оставаться мирянкой, никогда не окажется духовным лицом.
С мужчиной по-другому. Как только он получает сан, он входит в иерархическую систему. Монахи в принципе — вне иерархии, и те, кто в сане, входят в иерархическую систему именно в силу сана, а не по причине монашества.
И даже обязательность монашеского пострига для архиерея не вполне обязательна – она скорее рекомендательна. В Греции есть архиереи, которые пострижены только в рясофор, у них нет мантии, и они себя при этом прекрасно чувствуют и ничего на самом деле не нарушают.
Поэтому все, что на эту тему рекомендуется, есть именно рекомендация, а не приказ – рекомендация, как было бы правильнее и полезнее для большинства организовать именно такой путь спасения.
У каждого свой путь
Это правильно! Нельзя переломать человека. Как его ни ломай, что в него Господь заложил, с тем он и умрет, а с чем умрет, с тем и предстанет перед Богом. А создавая ему условия, в которых он должен будет мимикрировать, мы осложняем ему путь спасения. Можно мимикрировать под общее житие, сделать вид, что ты приветливый, а внутри у тебя бунт будет, потому что ты как бы с братией пребываешь, но чувствуешь, что не твои это братия, просто положено пребывать с ними.
Церковь дает возможность человеку спасаться тем путем, к которому Господь его призвал, поэтому монашество в миру – не что-то исключительное в истории Церкви, не раз в тысячу лет случавшееся, а некоторая… Даже системой ее не назовешь, потому что монахи в миру в систему не объединяются. Были старцы, которые постригали духовных дочерей, но когда дочери умирали, все заканчивалось – никаких организационных сетей не возникало. В отличие от общежительных монастырей.
До сих пор где-то есть келлиотские монастыри. На Афоне некоторые не живут в общежитии. Совсем одному жить нельзя, и святые отцы настоятельно рекомендуют брать учеников — не для того, чтобы их учить, а для того, чтобы было, кому закрыть тебе глаза. И древние, и современные отцы об этом говорят.
Афонские каливы так и существуют – при старце есть один-два ученика, чтобы его прокормить, обиходить и похоронить. Покуда есть у человека силы, покуда он может, он должен делать то, что делает. Это я имею в виду духовное лицо, у которого есть благословение вышестоящего священноначалия. Ну, или покуда есть возможность – носят ноги, соображает голова.
Все мы доживаем до определенного состояния, когда голова не очень работает, а ноги не очень носят. Тогда остается ждать, что тебя кто-нибудь покормит, а потом кто-то закроет тебе глаза.
Жизнь монаха целесообразна
Я не знаю, как другие, пребывая в миру, справляются с основной задачей монашества – войти в себя. Мне сейчас это становится все труднее, и некоторые виды моей деятельности начинают меня тяготить, со временем я от них должен буду отказаться, потому что не вижу их целесообразности. Жизнь монаха целесообразна – все, что ты делаешь, должно преследовать некоторую цель. А цель одна – спасение. То, что неспасительно, нецелесообразно.
Например, чтение лекций. Я не вижу смысла в большей части этой деятельности и начинаю ее сокращать. Лекция – не способ передачи знаний, это способ заинтересовать студента в получении знания и показать ему, где эти знания можно почерпнуть.
Я 5 лет читал на кафедре курс источниковедения истории Церкви. Наконец мы выпустили учебник «Введение в историю Церкви», часть первая– источниковедение.
И я уже не хочу читать лекции по источникам. Всю информацию по данному предмету, которую я могу передать, я сформулировал в этой книге. Все можно прочитать, и вряд ли целесообразно пересказывать собственный текст. Это – напрасная потеря времени. Тем более, что если человек пришел на кафедру, его не надо и заинтересовывать – он уже заинтересован. Но раз курс этот есть в программе, значит, надо будет кому-то его передать. Кто-то должен его читать, студенты должны сдать экзамен– так заведено.
В этом году я издам историографию истории Церкви. Наверное, и лекции по историографии я читаю последний год.
Монах в миру
Позднее, в 1912 г., оптинский старец Варсонофий заключил: «Гоголя называли помешанным. За что? – За тот духовный перелом, который в нем произошел, и после которого Гоголь твердо и неуклонно пошел по пути богоугождения, богослужения».
На последнем, как оказалось, году жизни писатель впервые решил провести Великий пост в настоящем подвиге духовного смирения и укрощения плоти. Естественно, это сопровождалось временным упадком телесных сил, что вызвало тревогу в обществе, далеком как от личной жизни Гоголя, так и от мистических ценностей Православия. Врачам нового, бездуховного, позитивистского поколения он показался слабеющим, больным, лишенным воли, морящим себя голодом (разумеется, в «беспамятстве» и «безумии»). Неприязненное общественное мнение довлело над ближайшим православным окружением писателя, жившего тогда в доме истово верующего графа А. П. Толстого. Близкие люди опасались возможных обвинений в изуверстве, в доведении выдающегося сына земли русской до погибели и потому согласились с предложением врачей «лечить» Гоголя насильственно, с целью прежде всего сломить его «религиозное убеждение морить себя голодом», как засвидетельствовал наблюдавший всё врач А. Т. Тарасенков.
Между тем, Тарасенков в своих воспоминаниях «Последние дни жизни Н. В. Гоголя» со всей определенностью указал на отсутствие каких-либо признаков болезни у постящегося писателя: « и в конце первой недели поста еще не было видно лихорадочного состояния и никакой особенной формы болезни, кроме увеличившегося изнурения сил. Только за три дня до смерти он слег в постель, да и тогда еще нельзя было приметить явственного поражения в каком-либо органе. При начале лечения, которое произведено было накануне его смерти, также еще не существовало симптомов, угрожающих опасностью жизни. Настоящий бред и внезапное падение сил показались только за несколько часов перед смертью. ».
Тарасенков не участвовал непосредственно в лечении, но глазами знатока наблюдал все действия: «Обращение их было неумолимое; они распоряжались, как с сумасшедшим, кричали перед ним, как перед трупом. Клименков приставал к нему, мял, ворочал, поливал на голову какой-то едкий спирт, и когда больной от этого стонал, доктор спрашивал, продолжая поливать: “Что болит, Н. В.? А? Говорите же!” Но тот стонал и не отвечал»; при этом Гоголю ставили огромное количество пьявок, несмотря на то, что он «твердил: “Снимите пьявки”, “Поднимите ото рта” (пьявки)»; более того, «велели подолее поддерживать кровотечение». Естественно, что у «больного» «пульс вскоре явственно упал ; дыхание становилось все тяжелее».
Во время этих мучений Гоголь по большей части лежал «смирно», изредка «издавал стон или вскрикивал», а иногда «умоляющим голосом» говорил: «Оставьте меня!» или: «Оставьте меня, мне хорошо». Предпринятое насильственное кормление, вообще никогда не полезное, лишь ухудшило состояние «больного». Испытали на Гоголе и совсем нечистый, с христианской точки зрения, способ лечения – «магнетизирование». Однако, заметив «пассы», Гоголь «сделал движение телом и сказал: “Оставьте меня!” Продолжать магнетизирование было нельзя».
Мученическая по сути кончина Гоголя явилась закономерным венцом его искреннего и безоглядного исповедания веры в обществе, которое уже отворачивалось от Христа. Уверенность в «безумии», «болезни» писателя устойчиво держалась и всячески подогревалась «общественным мнением». «Разумные эгоисты» и «реалисты» от медицины, спустя несколько лет описанные И. С. Тургеневым и Н. Г. Чернышевским (в романах «Отцы и дети» и «Что делать?»), относились к Гоголю как получеловеку, лишенному достоинства и права свободного выбора. Сам Тургенев в 1851 г., накануне трагической развязки, видел в Гоголе нечто среднего рода: «“Какое ты умное, и странное, и больное существо!” – невольно думалось, глядя на него».
Гоголя похоронили как обычно, спустя три дня после установления смерти, а между тем он всю Россию предупредил о своей склонности к некоему замиранию телесной жизни, вроде летаргического сна. С этого предупреждения он начал «Завещание» (1845 г.), обнародованное в составе «Выбранных мест из переписки с друзьями»: «I. Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться. Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости во всех делах, даже и в таком, как погребение, я возвещаю это здесь в самом начале моего завещания». Многие современники не поверили сообщениям о смерти Гоголя, и сразу же стали распространяться слухи о погребении заживо.
У православно мыслящих читателей сложилось свое объяснение трагической судьбы Гоголя. Еще в 1848 г. архимандрит Феодор (А. М. Бухарев) усмотрел в гонениях, воздвигнутых на писателя за исповедание веры, действие двух духовных сил, изначально враждебных христианству: во-первых, «наследников христоубийственных» иудеев, для которых православное исповедание веры – «соблазн», во-вторых, – «преемников язычества», для которых вера во Христа – «безумие». В этот ряд стала и третья сила – прямое безбожие, воинствующая бездуховность, стремительно овладевавшая обществом на исходе жизни Гоголя.
Свой последний Великий пост писатель, пока не мешали лекари, проводил в возвышенном молитвенном состоянии. Среди близких сохранилась такая память: «Гоголь, стоящий четыре дня на коленях не вставая, окруженный образами, тем просто, которые о нем заботились: “Оставьте меня, мне хорошо”» (письмо В. А. Жуковского к П. А. Плетневу от 17 / 5 марта 1852 г.). По свидетельству П. А. Кулиша, в те дни Гоголь питался «одною просфорою, уклоняясь, под различными предлогами, от употребления более сытной пищи». И в то же время «он проводил большую часть ночей в молитве, без сна».
К такому пощению, присущему лишь выдающимся подвижникам, Гоголь готовился издавна. Еще в 1843 или 1844 г. он сделал выписки из статьи «О посте», напечатанной в «Христианском чтении» (1842. Т. 1). Образцом для писателя стал полный сорокадневный пост Иисуса Христа в пустыне. Из той же статьи Гоголь выписывает: «Сколько отнимешь у тела, говорит Василий Великий, столько силы предашь душе». Вот этой мистики христианской жизни и не могли понять современные писателю врачи-позитивисты.
Старец Макарий, по словам старца Варсонофия, «предчувствовал приход Гоголя» в обитель (первое посещение, случившееся в 1850 г.) словно нечто «необыкновенное». Сам отец Варсонофий провидел в этой встрече оптинцев с Гоголем прославление мистического начала русской словесности в лице ее главного тогда представителя: «В Евангелии рассказывается, что при приходе еллинов к Иисусу Христу Он возрадовался духом и произнес: “Ныне прославился Сын Человеческий и Бог прославился в Нем”. Так, вероятно, и старец Макарий предчувствовал великое прославление, но не себя, а гениального писателя Николая Васильевича Гоголя».
В конце ХХ века мысль о подлинном христианском величии Гоголя вновь овладевает умами. Тем самым возрождается уверенность немногих, но действительно близких писателю современников. Сквозь наветы и равнодушие вновь проглядывает образ православного мирянина, который, заблуждаясь и каясь, в меру отпущенных талантов, исповедовал веру.
Жизнь, творчество, письма Гоголя свидетельствуют, что он всегда стремился к достойному исполнению заповедей Божиих. И в конце жизни ему было суждено принять в меру сил своих два венца: венец «безумного» юродства и венец мученического исповедания веры Христовой.
Монастырь в миру: 2-ой тип монашества
Монастырь в миру — это оксюморон или реальное явление? Кажется, что сама суть монастыря — это уйти куда-то от мира, затвориться, пребывать в уединении. Но это неправильное толкование. Монастырь нужен людям для глубокой внутренней работы над собой, сосредоточения на духовной жизни. Суть здесь вовсе не в стенах, а в благодатном настроении. Поэтому нет ничего удивительного в том, что возникло такое явление, как монах в миру.
Есть 3 типа монашества: традиционное, самостоятельное и групповое
Не будем мучить читателя историей монашества и рассказами о том, что в советское время монашествовать приходилось вне монастырей. Кому это нужно и интересно, всегда сможет найти нужную информацию по теме.
Можно выделить три типа монашества:
1 тип. Традиционное монашество. Это когда человек идёт и устраивается в монастырь. Тут ничего нет нового для православной практики. Внешне всё просто: за тебя уже организовали условия, ты спрятан от бренного мира за стенами, о тебе всегда есть, кому позаботиться, у всех общий интерес, атмосфера духовности и т.д.
Но это слишком поверхностный взгляд на ситуацию. Полно своих проблем:
Монастырь — это локализованная христианская традиция, некая устоявшаяся зона православия. Тут есть своя, с позволения сказать, энергия. К ней можно приобщиться, влиться в распорядок, заимствовать опыт, а можно очень сильно разочароваться в людях, понять, что и здесь, и за стенами — одно и то же.
2 тип. Самостоятельное монашество. Это уже предмет нашей статьи. Немало великих святых практиковали этот путь. Он не прост. Одно дело, когда рядом люди, которые тебя подбадривают. А другое — когда ты один против всего мира. И тут есть два пути:
3 тип. Групповое монашество. Примерно так и создавались первые монастыри. Некая группа людей с общей идеей поселялась в какой-то местности, а со временем там вырастала полноценная обитель.
В православии дают разные оценки монашества в миру, но практика не воспрещается
Это явление получает разные оценки среди представителей православной церкви. Игумен Филипп (Симонов) говорит следующее:
«Кто-то может вместить общее житие, а кто-то нет. И для тех, кто не может, естествен, наверное, путь затвора в келье. А где келья, совершено неважно. Она может быть среди глухого леса, но сейчас, на мой взгляд, городские условия глуше самой глухой лесной чащи, потому что в чаще ты видишь красоту творения, а здесь, в городских стенах, ты не видишь ничего, кроме окружающей тебя пустоты».
