Дети в крестьянской семье.
В крестьянских семьях на Руси детей очень рано приучали к ответственности и домашнему труду. Освоение ребёнком трудовых навыков с малых лет было одновременно главным вопросом воспитания и залогом его выживания.
Когда ребенок взрослел – «входил в разум», его начинали обучать жить по-божески, по-христиански. Одним из основных законов русской семьи было правило уважать старших, не только родителей, но и просто всех стариков, потому что они прожили долгую, трудную жизнь. Крестьяне считали почитание отца и матери главной добродетелью ребёнка, от которого требовали беспрекословного послушания родителям.
Авторитет матери с отцом в крестьянских семьях был непререкаемым, и никто тогда не считал детей равными родителям. Поручения между домочадцами распределял глава семейства в приказном тоне, и никто не смел перечить ему в ответ. За успешно выполненное задание ребенка всегда хвалили и поощряли, всячески подчеркивая, что он принёс пользу всей семье.
С самого раннего возраста ребёнка приучали любить родную землю – она всех кормит, поит, одевает. «Глупа та птица, которой своё гнездо не мило» – говорилось на Руси. Детей учили по-христиански жалеть и всегда привечать нищих, убогих, калек, погорельцев, вдов, сирот. Путников, постучавшихся в дом, не гнали со двора, а давали ночлег, делились едой и теплом своего очага. «Добро творить — себя веселить» – так взрослые наставляли детей.
Христианство и народная магия
С ранних лет детей приобщали к православию, читали им Псалтырь, молитвенники, рассказывали христианские предания, и жития святых. Однако, не забывали и о других важных знаниях, без которых в деревне не возможно было прожить, старшие учили младших, как не потеряться в лесу – «уберечься от лешего», учили правилам безопасности на воде, во время купания на озере или в реке – «уберечься от водяного», и то он утащит. Учили с детства, как защитить скот от падежа, защититься от собак и укусов змей, как спастись от злой лихорадки, и как зазывать весну, солнце или вызвать дождь. Все эти навыки и руководства дети приобретали в раннем детстве и запоминали в виде коротких стишков заговоров, пословиц и поговорок.
Крестьянский кодекс предписывал детям «хранить честь смолоду», что означало трудиться, не лениться, учиться, быть честным, уважать старших, иначе можешь прослыть лентяем, прощелыгой и самознайкой.
Возраст ребёнка измеряли семилетиями: первые семь лет – детство или «младенчество». Малышей до 7-летнего возраста называли «дите», «младень», «кувяка» (плачущий) и другими ласковыми прозвищами.
Во вторые семь лет у ребёнка наступало отрочество: мальчик становился «отроком», а девочка — «отроковицей». Мальчикам-отрокам шили порты (штаны), девочкам надевали длинную девичью рубаху.
После 14 лет наступала – юность. Как правило, отроки и отроковицы к 14 годам уже владели всеми необходимыми навыками для самостоятельной жизни. Мальчик становился правой рукой отца, надёжной заменой отца в домашней работе при его отлучках и болезнях, а девочка – полноценной помощницей матери.
Николай Некрасов
Крестьянские дети
Опять я в деревне. Хожу на охоту,
Пишу мои вирши — живется легко.
Вчера, утомленный ходьбой по болоту,
Забрёл я в сарай и заснул глубоко.
Проснулся: в широкие щели сарая
Глядятся веселого солнца лучи.
Воркует голубка; над крышей летая,
Кричат молодые грачи;
Летит и другая какая-то птица —
По тени узнал я ворону как раз;
Чу! шепот какой-то… а вот вереница
Вдоль щели внимательных глаз!
Всё серые, карие, синие глазки —
Смешались, как в поле цветы.
В них столько покоя, свободы и ласки,
В них столько святой доброты!
Я детского глаза люблю выраженье,
Его я узнаю всегда.
Я замер: коснулось души умиленье…
Чу! шепот опять!
П е р в ы й г о л о с: Борода!
В т о р о й: А барин, сказали.
Т р е т и й: Потише вы, черти!
В т о р о й: У бар бороды не бывает — усы.
П е р в ы й: А ноги-то длинные, словно как жерди.
Ч е т в е р т ы й: А вона на шапке, гляди-тко,— часы!
П я т ы й: Ай, важная штука!
Ш е с т о й: И цепь золотая…
С е д ь м о й: Чай, дорого стоит?
В о с ь м о й: Как солнце горит!
Д е в я т ы й:
А вона собака — большая, большая!
Вода с языка-то бежит.
П я т ы й:
Ружье! погляди-тко: стволина двойная,
Замочки резные…
Т р е т и й: (с испугом) Глядит!
Ч е т в е р т ы й: Молчи, ничего! постоим ещё, Гриша!
Т р е т и й: Прибьёт…
Испугались шпионы мои
И кинулись прочь: человека заслыша,
Так стаей с мякины летят воробьи.
Затих я, прищурился — снова явились,
Глазенки мелькают в щели.
Что было со мною — всему подивились
И мой приговор изрекли:
— Такому-то гусю уж что за охота!
Лежал бы себе на печи!
И видно не барин: как ехал с болота,
Так рядом с Гаврилой…— «Услышит, молчи!»
О милые плуты! Кто часто их видел,
Тот, верю я, любит крестьянских детей;
Но если бы даже ты их ненавидел,
Читатель, как «низкого рода людей»,—
Я все-таки должен сознаться открыто,
Что часто завидую им:
В их жизни так много поэзии слито,
Как дай Бог балованным деткам твоим.
Счастливый народ! Ни науки, ни неги
Не ведают в детстве они.
Я делывал с ними грибные набеги:
Раскапывал листья, обшаривал пни,
Старался приметить грибное местечко,
А утром не мог ни за что отыскать.
«Взгляни-ка, Савося, какое колечко!»
Мы оба нагнулись, да разом и хвать
Змею! Я подпрыгнул: ужалила больно!
Савося хохочет: «Попался спроста!»
Зато мы потом их губили довольно
И клали рядком на перилы моста.
Должно быть, за подвиги славы мы ждали.
У нас же дорога большая была:
Рабочего звания люди сновали
По ней без числа.
Копатель канав вологжанин,
Лудильщик, портной, шерстобит,
А то в монастырь горожанин
Под праздник молиться катит.
Под наши густые старинные вязы
На отдых тянуло усталых людей.
Ребята обступят: начнутся рассказы
Про Киев, про турку, про чудных зверей.
Иной подгуляет, так только держися —
Начнет с Волочка, до Казани дойдёт»
Чухну передразнит, мордву, черемиса,
И сказкой потешит, и притчу ввернёт:
«Прощайте, ребята! Старайтесь найпаче
На Господа Бога во всем потрафлять:
У нас был Вавило, жил всех побогаче,
Да вздумал однажды на Бога роптать,—
С тех пор захудал, разорился Вавило,
Нет меду со пчёл, урожаю с земли,
И только в одном ему счастие было,
Что волосы из носу шибко росли…»
Рабочий расставит, разложит снаряды —
Рубанки, подпилки, долота, ножи:
«Гляди, чертенята!» А дети и рады,
Как пилишь, как лудишь — им все покажи.
Прохожий заснет под свои прибаутки,
Ребята за дело — пилить и строгать!
Иступят пилу — не наточишь и в сутки!
Сломают бурав — и с испугу бежать.
Случалось, тут целые дни пролетали,—
Что новый прохожий, то новый рассказ…
Кто ловит пиявок
На лаве, где матка колотит бельё,
Кто нянчит сестренку, двухлетнюю Глашку,
Кто тащит на пожню ведерко кваску,
А тот, подвязавши под горло рубашку,
Таинственно что-то чертит по песку;
Та в лужу забилась, а эта с обновой:
Сплела себе славный венок,
Всё беленький, желтенький, бледно-лиловый
Да изредка красный цветок.
Те спят на припеке, те пляшут вприсядку.
Вот девочка ловит лукошком лошадку —
Поймала, вскочила и едет на ней.
И ей ли, под солнечным зноем рожденной
И в фартуке с поля домой принесенной,
Бояться смиренной лошадки своей?.
Грибная пора отойти не успела,
Гляди — уж чернехоньки губы у всех,
Набили оскому: черница поспела!
А там и малина, брусника, орех!
Ребяческий крик, повторяемый эхом,
С утра и до ночи гремит по лесам.
Испугана пеньем, ауканьем, смехом,
Взлетит ли тетеря, закокав птенцам,
Зайчонок ли вскочит — содом, суматоха!
Вот старый глухарь с облинялым крылом
В кусту завозился… ну, бедному плохо!
Живого в деревню тащат с торжеством…
— Довольно, Ванюша! гулял ты немало,
Пора за работу, родной! —
Но даже и труд обернётся сначала
К Ванюше нарядной своей стороной:
Он видит, как поле отец удобряет,
Как в рыхлую землю бросает зерно,
Как поле потом зеленеть начинает,
Как колос растет, наливает зерно;
Готовую жатву подрежут серпами,
В снопы перевяжут, на ригу свезут,
Просушат, колотят-колотят цепами,
На мельнице смелют и хлеб испекут.
Отведает свежего хлебца ребенок
И в поле охотней бежит за отцом.
Навьют ли сенца: «Полезай, постреленок!»
Ванюша в деревню въезжает царем…
Однако же зависть в дворянском дитяти
Посеять нам было бы жаль.
Итак, обернуть мы обязаны кстати
Другой стороною медаль.
Положим, крестьянский ребёнок свободно
Растёт, не учась ничему,
Но вырастет он, если Богу угодно,
А сгибнуть ничто не мешает ему.
Положим, он знает лесные дорожки,
Гарцует верхом, не боится воды,
Зато беспощадно едят его мошки,
Зато ему рано знакомы труды…
Однажды, в студеную зимнюю пору,
Я из лесу вышел; был сильный мороз.
Гляжу, поднимается медленно в гору
Лошадка, везущая хворосту воз.
И, шествуя важно, в спокойствии чинном,
Лошадку ведёт под уздцы мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах… а сам с ноготок!
— Здорово, парнище!— «Ступай себе мимо!»
— Уж больно ты грозен, как я погляжу!
Откуда дровишки?— «Из лесу, вестимо;
Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».
(В лесу раздавался топор дровосека.)
— А что, у отца-то большая семья?
«Семья-то большая, да два человека
Всего мужиков-то: отец мой да я…»
— Так вон оно что! А как звать тебя?— «Власом».
— А кой тебе годик?— «Шестой миновал…
Ну, мертвая!» — крикнул малюточка басом,
Рванул под уздцы и быстрей зашагал.
На эту картину так солнце светило,
Ребёнок был так уморительно мал,
Как будто всё это картонное было,
Как будто бы в детский театр я попал!
Но мальчик был мальчик живой, настоящий,
И дровни, и хворост, и пегонький конь,
И снег, до окошек деревни лежащий,
И зимнего солнца холодный огонь —
Всё, всё настоящее русское было,
С клеймом нелюдимой, мертвящей зимы,
Что русской душе так мучительно мило,
Что русские мысли вселяет в умы,
Те честные мысли, которым нет воли,
Которым нет смерти — дави не дави,
В которых так много и злобы и боли,
В которых так много любви!
Играйте же, дети! Растите на воле!
На то вам и красное детство дано,
Чтоб вечно любить это скудное поле,
Чтоб вечно вам милым казалось оно.
Храните свое вековое наследство,
Любите свой хлеб трудовой —
И пусть обаянье поэзии детства
Проводит вас в недра землицы родной.
